не спрашивая. И она с ходу дала после испытания 400 тонн в сутки. Мощнейший фонтан был, первый нефтяной фонтан в Тюмени! Радости было полно. Приехал академик А.А. Трофимук, начальник Глав-геологии России СВ. Горюнов…

Мы с Эрвье плыли летом по Оби, по­бывали и в Балыке, и в Мегионе. Эрвье за­нимался больше хозяйством, он геологом особо не был, а я занимался керном. И вот беру я керн, молотком ба-бах, принюхал­ся — запах нефти. А коллектор написал: «Ничего нет нефтяного». Я говорю: «Как так?» — «А вы знаете, — говорит, — я его в ведре помыл из-под солярки». Я разо­злился: «Как это так? Тут нефтью пахнет, а вы такие вещи делаете!». Эрвье меня поддержал. Пробурили скважину, ко­лонну спустили, простреляли, и ничего нет вначале. Потом появилось чуть-чуть. День проходит, два, и вдруг нефть пошла прилично и постепенно увеличивалась, увеличивалась… Тогда у меня догадка по­явилась, что нефтяной пласт выше лежал, а каротажники его проинтерпретировали как водоносный — заключение в деле было. Простреляли повыше — фонтан рубанул. Так появился Мегион.

Намечался партийный съезд, номер я сейчас не помню, 61-й год. Щербина нас пригласил: «Какие будут подарки?» Мы сказали: «Новое месторождение откроем». Он так посмотрел… И вот перед съездом простреляли два пласта — ничего нет. Что делать? Труб не хватило, послали за трубами катера, а там льды… Короче, привезли тру­бы все-таки. Постреляли еще один пласт — тот, который мы «видели» с Эрвье, там при­знаки нефти были, — и он заработал у нас. Когда я прикинул запасы, получалось где-то 250 миллионов тонн с одной скважины. На самом деле оказалось даже 313 миллионов. Такой вот подарок съезду. С этого момента и начинается, по существу, большая нефтяная история Западной Сибири.

В 63-м году меня наградили орденом Ленина, по тогдашним правилам это был непорядок. Сначала надо было получить орден «Знак Почета». Потом Трудового Красного Знамени, потом уже — орден Ленина. А тут — вдруг. В следующем году наша работа — открытие Западно-Сибирс­кой нефтегазоносной провинции и первого Березовского газоносного района — была удостоена Ленинской премии. Ее дают один раз в жизни, поэтому больше мы на нее не претендовали, хотя впереди были такие гиганты, как Самотлор и Уренгой.

О северном газе — особая история. Эта территория была как бы ничейная, потому что ни у кого на нее данных нет. А у меня данные были, все-таки мы на Севере уже бурили. И было предположение, что здесь лежит пласт нефтегазоносный в 400 метров толщиной, «покрышка» толщиною в километр. Для любого геолога это вооб­ще находка. Ухватился я за то, что опорная скважина Тазовская была по плану пре­дусмотрена. И в 59-м году на совещании предложил бурить Тазовскую скважину, и чем скорей, тем лучше. Первый зам. министра Главгеологии России Евстафий Яковлевич Дмитриев встал и сказал: «Что это нас Ровнин все время тянет к белым медведям?» Эта фраза так меня резанула… Но в итоге нас поддержали. Мы срочно оборудование потащили, надо было перегружать его в Салехарде. Наконец, пр

итащили в Тазовский. Заранее геофизику «выкинули» туда: нужно было посмотреть, где закладывать скважину.

Метки:газ, нефть