не желаю». Они: «А что, что?» Я говорю: «А ничего, я запрещаю ставить». Заведующий культурой городской меня понял, с умом отнесся. Говорит: «А что сделать?» Я говорю: «Без меня — ничего не делать, потому что этот дурак ни хрена не понимает, он пижон, где-то джинсы откопал себе, выцветал их и думает, что он умный. А жизнь-то не в джин­сах делается». Джинсы! У нас это называлось портяные штаны. Лен в огороде рос, мы его убирали, мочили, мяли… Отец сам делал кросно, мама ткала. Я и ходил в портяных штанах. Мама в луке покрасила их в корич­невый цвет, а пуговица одна.

Успех пришел с пьесой «Сказание об Анне». С этим спектаклем Тюмень поехала тогда в Москву. Театр блистательно там прозвучал, пресса была огромная. Женя Плавинский заважничал там, а министр культуры, он из нашего университета ока­зался, забыл фамилию, его одернул.

Тогда москвичи «пробивали» Эдика Володарского. Мы с ним были почти това­рищи — не друзья, но товарищи. Он парень проворный, пьяница большой, хулиган был… Короче, «пробивали». Олег Ефремов его ставил уже. Два были таких «богатыря» тогда — он и Гена Бокарев из Свердловска, бойкий, кулакастый, горластый, всегда умел взять…

Люблю пьесы, до сих пор люблю. Но какая штука: я оказался не готов к этой жизни театральной. Когда мне в двух театрах предложили соавторство, я говорю: «Милые мои, да вы что? Я еще, слава богу, хожу на двух ногах, голова есть. Чтобы я кого-то в соавторы взял — на хрен вы мне нужны?» Это было в Москве. Одну поставили, но снова попросили: «Возьми в соавторство». Ни за что! Деньги надо — я ему дам, пусть подавится ими, хоть он и так богатый, народ­ный артист. Вот так категорически отказался. Потом они ко мне еще приезжали. Это не хвастовство — это больно, потому что я непрактичный человек.

Самые лучшие драматурги там — наши, провинциальные. Они просто женились на Москве. А вот Рубцов остался Рубцовым, Астафьев тоже не женился на Москве. А Рома Солнцев на Москве женился, много раз женился. Он такой сладкий, всем улыбаться любит, вот и фамилию взял Солнцев. Но он талантливый человек. Но ловкий.

Вообще, я не знаю, что такое столичная или провинциальная литература. Я знаю, что такое встать утром, пройтись по лесо­чку, потом чаю заварить и написать пару строчек, иногда страничек, всякое бывает. Иногда вдруг 5 страничек, повезет — 7. Но я не очень напрягаю себя, особенно сейчас. Я всегда к слову хорошо относился, а сейчас — особенно. Целую, как ребенка, радостно так. Вот Тургенева перечитываю «Записки охотника». Они прелестны, в них такая естественность. Тургенев вообще чис­тый писатель был, если не считать «Отцов и детей», там он что-то заумничал. А «Записки» у него — чудо.

Уходя со службы в писательство, знал, что больших денег оно не принесет. Вообще о деньгах не думал. Абсолютно. Кстати, и сейчас не думаю. Когда получил квартиру, я украл доски со стройки, распилил, про­сверлил, полки сделал. У меня и было-то в квартире — теннисный стол, доски вот эти и

книжки, и больше ничего не было. На столе мы и в теннис играли, и вино пили на нем.

Метки:Тюмень